Стервочка Лиса - Лана Муар

Прикрепила все на галстук Бори, разложенный на кровати, и, приложив рядом печатку, поманила сопящую троицу:

– А мне одной кажется, что узорчики одинаковые явно неспроста? У кого ещё такой видели?

– У Сергея Яковлевича, – запинающимся полушепотом произнес Лайк и с крайне виноватым видом сделал шаг назад. – Он вроде как наш начальник…

– А ну стоять, бессмертный. Далеко лыжи намылил? Я говорила, чтобы все рассказывал?

– Я случайно забыл…

– Случайно? Я сейчас возьму бутылку от капельницы и засуну так глубоко в твою задницу, что ты сесть на стул не сможешь в ближайшие лет сто, а потом скажу, что сделала это случайно! – прошипела я и гневно зыркнула на притихших Твиксов. – И вам, кстати, тоже.

– А мы-то тут при чем? – икнули Бык и Дюк, отшатываясь подальше от стойки вышеозвученной капельницы и поближе к дверям. – Мы честно не знали.

– При том! Вспоминаем у кого ещё видели! Или мне позвать санитарку с вазелинкой?

Господи, Штирлицы недоделанные. Ладно Бык и Дюк без году неделя как зажимчиками обзавелись, а Лайк-то с какого перепуга тупить начал? Всю подноготную, которую знал, уже вывалил, а тут забыл. Случайно. Прибила бы! От показательной казни его спасло, что пустых бутылок у меня под рукой не оказалось, а полную, из стойки, тратить на забывчивую задницу я не стала бы.

– Звони Лиховецкому!

– Я… Я не могу. Он меня прибьет, если узнает, что я все рассказал вам.

– Я сама тебя прибью, если ты сейчас же не достанешь телефон и не позвонишь! Упёрся после дела, баран трусливый! – скрипя зубами процедила я, развернулась, нацепила на палец печатку и поднесла сжатый кулак к носу Лайка. – Видит бог, я не хотела, но ты сам предложил называть меня хозяйкой. Так?

– Так, Забава А… Так, хозяйка.

– Увидел у кого кольцо?

– Да, – уже понимая к чему я клоню, Лайк сокрушенно кивнул и выдохнул так, будто я ему выкручиваю руки, – Кольцо у вас, хозяйка.

– Хочешь сказать, что отказываешься выполнять поручение хозяйки?

– Нет. Вы хозяйка и босс!

– А раз мы с тобой все разъяснили, то будь хорошим мальчиком и выполняй приказ! Быстро!

Полнейший трешняк! Мало того, что я в принципе не представляла в какую задницу влезаю, нацепив с психу эту, будь она трижды проклята, печатку, так ещё и не имела ни малейшего понятия насколько серьезные люди встанут у меня на пути. Все это будет потом и абсолютно не важно сейчас, когда вторым желанием, движущим мною, стала тупая месть. Я хотела увидеть глаза человека, который попытался отнять у меня Елисея, посмотреть в них и вцепиться ему в горло. Я хотела убить этого ублюдка, стереть с лица самодовольную ухмылку вершителя судеб, выпотрошив так, чтобы ни один хирург мира не смог собрать его обратно. А первым был, есть и будет он. Мой мужчина.

Я забралась на кровать, взяла в руки его ладонь и, поднеся к губам, поцеловала.

– Я знаю, что ты меня слышишь. Открой глаза, просыпайся, Кабанюшечка…

39

Виктория Александровна буквально ввалилась в палату белая, как снег. Успокаивающе улыбнулась в ответ на мой немой вопрос, по стеночке доползла до кровати и рухнула на нее, сворачиваясь в клубок.

– Виктория Александровна! – подскочила я, в два прыжка оказалась рядом с женщиной и не на шутку переполошилась, коснувшись холодного, покрытого испариной лба. – Дюк! Бык! Врача позовите!

– Забавная ты девочка, Забава, – выдохнула она, натягивая на себя одеяло. – Не переживай за меня, я сама врач. Это все с непривычки. Сто лет за операционным столом не стояла, а теперь откаты пришли, – оторвала голову от подушки и махнула ладонью в сторону Елисея вбежавшей на мой крик медсестре. – Милочка, проверьте показатели. Девочка волнуется, что что-то не так.

А когда я приоткрыла рот, чтобы сказать истинную причину вызова, сжала мое запястье неожиданно сильными пальцами:

– Я врач, и сама знаю, что со мной происходит. Разбуди, когда придут девочки.

– Но вы…

– Не спорь, – проводила взглядом медсестру, пожавшую плечами на такой бестолковый вызов, и улыбнулась мне. – Со мной не спорь. Я, как золотая рыбка, ещё очень сильно пригожусь тебе. Иди к Елисею. Сейчас ты ему нужна, как воздух, а тратишь свое время на меня, старую глупую женщину. Иди, Забава, – опустила голову и прикрыла глаза. – Девочки придут, разбуди обязательно.

– Хорошо, Виктория Александровна. Разбужу. Может вам что-то принести?

Женщина проваливается в сон так резко и внезапно, что я несколько минут не могу понять, почему она не отвечает на вопрос. И только услышав ее дыхание, спокойное и умиротворённое, поднимаюсь, но вместо того, чтобы вернуться к Елисею, иду в ординаторскую хирургии, беззвучно ругая топающего за спиной Быка. Стучусь, перед тем как войти, и шепотом – на кушетке, отвернувшись к стене, дремлет, похрапывая, врач, – зову:

– Паш? Можешь выйти на минутку?

– Заходи, Путятишна, – отвечает он в полный голос, не обращая никакого внимания на спящего. – Этого после двух пузырей коньяка пушкой не разбудишь. Что-то случилось?

– Паш, там Виктория Александровна…

– В курсе, – кивает, продолжая писать своим ровным, каллиграфическим почерком зубодробительную латынь диагноза или какого-то лекарства, закрывает историю болезни, перекладывает в стопочку справа и берет следующую. – Последствия переутомления на лицо. Вот тебе на заметку, что будет, если долго не оперировать, а потом сразу после работы двадцать часов отстоять у стола. Кофе хочешь?

– Хочу, – киваю я, и Пашка скрывается за ширмой, щелкает кнопкой чайника, продолжая вещать голосом циничного оракула Рыжова:

– И все равно не могу не признать – Миронова лучшая, с кем мне доводилось оперировать. Если бы не вся хреновость ситуации, я бы даже порадовался такому счастью, но, как видишь… Тебе сахара сколько? Одну, две?

– Давай две.

– О-о-о, Путятишну потянуло на сладкое? – хмыкает из-за ширмы, брякая ложкой. – И давно у вас такие закидоны, Забава Андреевна? Или это от ворвавшегося в вашу жизнь чудодества под пошлым названием «секс обыкновенный и необыкновенный»?

– Дурак, – беззлобно фыркаю я. – Как будто не знаешь, что я черный кофе терпеть не перевариваю.

– Да ладно тебе губы дуть. Коньячку капнуть для вкуса?

– Страждущему лучше оставь на опохмел. Обойдусь.

– Как хотите. Было бы предложено, – выходит с двумя кружками и одну протягивает мне, – Прошу, – отпивает из своей, опускаясь на стул, и несколько секунд смотрит в окно. – Так вот о чем это я? Ах да, я бы порадовался, что смог с ней поработать, но не приведи господь никому таких случаев. Ну его нафиг.

– А у тебя тоже так бывает? Ну, откаты эти? – спрашиваю, осторожно пробуя сделать глоток откровенного кипятка.

– С отпуска когда возвращаюсь. Длинного, – широко улыбаясь, скалится он.

Угу. Знаем мы его длинные отпуска. Две недели урвал, считай повезло. Только Пашка не жалуется. Он вообще никогда не жалуется. Хрустит пряником, который по-хорошему высвиснуть в помойное ведро давно стоило, и улыбается, мечтательно прикрыв глаза:

– Эх, сейчас бы на речку, а потом в баньку. С веничком берёзовым.

– Угу, – киваю я. – А потом стопочку колодезной под солененький, хрустящий огурчик?

– Давай, глумись, дразни. Как будто сама бы отказалась?

– Я? От водки, да. От бани, нет.

– Вот и договорились. Считай, что я вас пригласил.

– Хорошо. Мы обязательно приедем.

И от этого приглашения на душе становится спокойнее. Вряд ли Пашка представляет, как важно для меня сейчас услышать такие простые слова от него и именно вскользь. Это не банальная отмазка-успокоение «все будет хорошо». Там ты чувствуешь неуверенность или спрятанную в трёх словах фальш, а здесь… Я знаю, что Пашка приглашает в баню нас двоих. И меня, и Елисея. Он обязательно потащит моего Кабанюшу париться, уломает на свою классическую послебанную колодезную под огурчик, а потом, под разговор, они уконтрапупят бутылку на двоих, пока мы с Юлькой будем подкладывать им в тарелки чего-нибудь пожирнее, чтобы не получить двух поросят. А потом тетя Маня отправит всех спать и нам выделят пахнущий смолянистым деревом чердак. Потому что Елисей